Аноним [1] Посвящается моему другу железнодорожнику.
Станция "Веденский" в степях восточной Украины всегда казалась застывшей во времени. Здесь рельсы, уходящие в марево горизонта, напоминали натянутые струны, готовые лопнуть от любого лишнего звука.
Старый паровоз серии "Э", прозванный местными "Лебедянкой", стоял на запасном пути уже много лет. Его бока, когда-то черные и блестящие, теперь покрылись рыжей коррозией, а в кабине машиниста поселились птицы. Но для деда Степана, бывшего железнодорожника, этот паровоз был не просто грудой металла. Это был страж.
Не расслабляться, шептал Степан, протирая ветошью медный манометр, который давно ничего не показывал. Слышишь, старик? Времена нынче такие, что даже железо должно быть начеку.
В ту ночь небо над Веденским было тяжелым, свинцовым. Степан сидел в кабине, кутаясь в старый бушлат. Он знал, в этих краях тишина обманчива. Она не означает покой, она означает ожидание.
Вдруг под ногами дрогнула земля. Это был не гул поезда, это была глухая, утробная вибрация, идущая из самой глубины чернозема. Степан замер. Он прислушался. Где-то вдалеке, за лесополосой, послышался металлический лязг, нехарактерный для мирной жизни.
"Не расслабляться", эхом отозвалось в голове.
Он вылез из кабины и припал ухом к рельсу. Вибрация усиливалась. Кто-то шел по путям, и это был не пассажирский состав. Степан понял: если этот "гость" дойдет до узловой стрелки, последствия будут катастрофическими для всей округи.
Старик вскочил в кабину. Его руки, узловатые и сильные, привычно легли на рычаги. Конечно, паровоз был мертв. В котле не было воды, в топке огня. Но Степан закрыл глаза и представил, как он разжигает его в последний раз. Он начал действовать с такой яростью, будто от этого зависела жизнь всей Украины.
Он нашел в заначке остатки угля, пропитанного мазутом. Чиркнул спичкой. Пламя жадно лизнуло холодный металл. Степан бросал в топку всё, что попадалось под руку: старые шпалы, доски, промасленные тряпки.
Давай, родной, - хрипел он. Не расслабляться!
И произошло чудо. Или это была воля человека, ставшая сильнее законов физики. Паровоз вздрогнул. Сначала робко, а потом всё увереннее из трубы повалил густой, черный дым. Давление в котле начало расти. Стрелка манометра, застрявшая на нуле десятилетиями, дрогнула и поползла вправо.
Когда из темноты показались огни приближающегося состава, Степан уже стоял у рычага реверса. Он не собирался ехать, он собирался преградить путь.
С оглушительным свистком, который прорезал ночную тишину, как крик раненого зверя, старый паровоз дернулся с места. Он проехал всего несколько метров, но этого хватило, чтобы перекрыть главный путь.
Вражеский состав, не ожидавший препятствия, резко затормозил. Искры полетели из-под колес, скрежет металла о металл заглушил всё вокруг. В этот момент Степан выпрыгнул из кабины и растворился в высокой траве.
Через минуту небо озарилось вспышками. Но это уже была не его война. Степан лежал в кювете, тяжело дыша, и смотрел, как старый паровоз, окутанный паром и дымом, стоит на путях, словно неприступная крепость.
Он знал: в Веденском сегодня никто не расслабится. Ни враг, ни свои. Потому что даже старое железо здесь умеет стоять до конца, когда на кону стоит родная земля.
Степан улыбнулся, вытер пот со лба и прошептал в пустоту:
Вот так-то. Не расслабляться. Никогда!
Ссылка на автора текста? Или это ИИ? Никогда не поверю, что онанимки могут складывать такие тексты))
Анонимка [2] От Великого ИИ
Сергей Веденский, машинист первого класса, стоял у открытого окна кабины тепловоза и смачно дожевывал бутерброд с салом. Станция сипела паром, пахла мазутом и горьким дымом дальних дорог - родным, въевшимся в кожу запахом. Веденскому пошел шестой десяток, лицо его выветрилось, потемнело от вечных ветров, а глаза оставались молодыми, с хитрой сумасбродной искрой.- Серег, глянь-ка, - крикнул снизу Коська, молодой помощник, ковыряя пальцем в масленке. - Опять у тридцать четвертого вагона буксу заклинило. Составитель матерится. Веденский высунулся по пояс, сплюнул.- Мат - не смазка, Костя. Тут душа нужна. Ну-ка, дай я гляну. Он легко, по-молодецки спрыгнул на щебенку. Подошел к составу, присел на корточки перед застрявшим колесом. Вокруг уже собрались мужики, спорили, кричали, махали разводными ключами, предлагая каждый свое, глупое и горячее. Веденский молчал. Он аккуратно, будто ребенка за ухо, потрогал железную деталь, постучал по ней обухом топора, послушал звон.- Эх, вы, академики, - вздохнул он вдруг с невыразимой тоской. - Железо - оно ведь тоже жить хочет. Вы его силой, а надо лаской. Он взял у Коськи ломик, как-то по-особенному, сбоку, поддел заклинившую деталь, крякнул - и железо послушно, с мягким щелчком встало на место. Мужики притихли.- Чудотворец, дядя Сережа, - уважительно выдохнул кто-то.- Не чудотворец, а понимать надо, - строго отрезал Веденский, вытирая руки ветошью. - В компрессоре тоже сердце бьется, дураки вы эдакие. Через полчаса его тепловоз тяжело и мощно задымил, трогаясь с путей. Сергей сидел в кресле, положив мозолистую руку на рычаг. Состав шел ровно, стыки рельсов пели свою привычную, понятную только ему песню. Веденский смотрел вперед, туда, где за семафором начиналось бескрайнее зеленое поле, перелески, и думал о том, что вечером приедет домой, баня уже топлена, а жена Нюрка наверняка напекла пирогов с капустой. И такая простая, ясная радость залила его душу, что он тихонько, в такт колесам, замурлыкал под нос старую русскую песню. Железо работало, колеса крутились, жизнь шла своим чередом - правильная, тяжелая и настоящая.
Анонимка [2] От Великого ИИ, глава 2
Тепловоз замер на путях, выдохнув напоследок горячим дизельным воздухом. Сергей Веденский сдал смену, привычно кивнул сменщику и зашагал к дому через полосу отчуждения, заросшую горькой полынью и ромашкой. Шагал легко, чувствуя приятную ломоту в пояснице - признак честно отработанного дня. Дома уже вовсю топилась банька, испуская в чистое предзакатное небо сизый березовый дым. Жена Нюрка, круглая, румяная, встретила его у порога, вытирая руки о фартук.- Иди скорее, смой с себя мазут свой, - заворчала она ласково. - Пироги уже упрели под полотенцем. Баня у Сергея была знатная: пар плотный, хлесткий, пахнущий сухой хвоей и смолой. Смыв привокзальную копоть и усталость, Веденский вышел на крыльцо в чистой исподней рубахе. Кожа горела, дышалось удивительно легко. Он съел два пирога с капустой, выпил крынку холодного молока и вдруг замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Душа, растревоженная дневным дорожным гулом, требовала иного выхода. Сергей прошел в горницу, залез на шкаф и бережно достал старый, потертый кожаный футляр. Внутри, завернутая в байковую тряпицу, лежала пожелтевшая латунная труба. Мужики в депо посмеивались над этим увлечением: "Серега, ты бы гармонь взял или балалайку, по-нашему! Что ты в эту дудку дуешь?". А он не мог без нее. На трубе он играл еще в армейском оркестре, и с тех пор этот инструмент стал его тайным убежищем. Он вышел в сад, сел на перевернутую кадушку под старой яблоней. Деревня затихала. Коровы уже прошли по улице, оставив теплый дух парного молока, где-то звякало ведро, лениво перелаивались псы. Сергей приставил холодный мундштук к губам, зажмурился и тихонько дунул. Труба отозвалась густым, немного сиплым, но бесконечно живым и тоскливым звуком. Он заиграл старый вальс "Амурские волны". Звуки плыли над огородами, цеплялись за верхушки плетней, уходили в багровый закат. Сергей играл, и в этом звуке было всё: и стук вагонных колес, и бескрайняя степь за семафором, и глупая, светлая жалость ко всему живому на земле. Соседский кобель на секунду завыл, но тут же смолк, прислушиваясь. На крыльцо соседней избы вышел старик Митрич, оперся на палку и замер, устремив взгляд куда-то мимо деревни. Нюрка прислонилась к косяку двери, тихонько вздохнула и прижала ладонь к щеке, глядя на мужа с притихшей, притаившейся гордостью. Сергей играл, закрыв глаза, и казалось, что эта старая латунная труба понимает его куда лучше, чем все люди на свете.
где пахло печеным хлебом и уютом. Жена молча поставила на стол тарелку горячих щей. Поев, Сергей подошел к окну. За стеклом, в темноте, мерцали далекие огни станции, доносились глухие гудки маневровых паровозов. Жизнь шла своим чередом, тяжелая, рабочая, честная. Он взял в руки трубу. Губы, загрубевшие от ветра и суши локомотивной кабины, не сразу приладились к холодному металлу мундштука. Но вот он выдохнул - тихо, вполголоса, чтобы не будить соседей по бараку. По комнате поплыла мелодия - не маршевая, не парадная, а протяжная, немного грустная, но удивительно светлая. Это была песня о далеком, чистом будущем, ради которого стоило и завтра, и послезавтра снова вставать в пять утра и вести свой тяжелый состав сквозь глухую и темную ночь.
День машиниста Сергея Веденского начинался не с рассветом, а с глухого, утробного гудка депо, прорезавшего сырую утреннюю мглу. В пять часов утра воздух над путями стоял тяжелый, пропитанный мазутом, угольной гарью и вечной привокзальной сыростью.
Сергей проснулся мгновенно, как просыпаются все люди, чья жизнь подчинена строгому, не прощающему минутной слабости расписанию железных дорог. Жена еще спала, укрывшись старым, донельзя заштопанным байковым одеялом. Он не стал зажигать свет, чтобы не тревожить её малую предрассветную тишину, - натянул привычную грубую суконную форму, пахнущую металлом и машинным маслом.
На кухонном столе, сиротливо поблескивая начищенной медью, лежала труба. Инструмент. Сергей аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, провел по вентилям. Труба была его тайной отрадой, чистым, незамутненным звуком в грохочущем и лязгающем мире. Когда выдавалась свободная минута между сменами или в редкий выходной, он выходил на пустырь за линией и дул в мундштук. Звук летел далеко, чистый и гордый, словно звал куда-то вперед, в ту светлую, справедливую жизнь, в которую Сергей верил упрямо и безоглядно.
Он не был партийным карьеристом из тех, что заседали в теплых кабинетах управления дороги с сытыми, лоснящимися физиономиями. Нет, Веденский был человеком простым, рабочая кость. Коммунизм виделся ему не в парадных лозунгах на кумаче, а в честном, до седьмого пота, труде, в справедливом распределении хлеба и в том, чтобы человек человеку не волком был, а товарищем. Он верил, что великая стройка новой жизни - это как раз его тяжелый тепловоз, который нужно вовремя и без аварий довести до конечной станции.
На пристанционном пункте медицинского осмотра фельдшер, заспанная женщина с усталыми глазами, молча измерила давление. Пульс был ровный, как часы.
- Годен, Веденский, - буркнула она, штампуя путевой лист. - Опять на тяжёлый состав поставили. На три тысячи тонн.
Сергей только кивнул. Тяжёлый так тяжёлый. Ему не привыкать.
Приняли локомотив. Кабина встретила его привычным холодом железа, который предстояло согреть за смену. Помощник машиниста, молодой парень Мишка, уже суетился, проверял буксы, протирал ветошью приборы. Мишка был из "нынешних" - то и дело ворчал на низкие расценки, на плохой чай в столовой, на начальство. Сергей слушал его недовольство спокойно, не перебивая, но внутри у него глухо ворочалось неодобрение: "Эх, парень, не о том думаешь. О копейке печешься, а дело-то общее, государственное".
- Ладно, Мишка, кончай скулить, - негромко, но веско пресек Сергей. - Приборы в норме? Песочницы полные? Вот и держись за контроллер. Нам состав через перевал перевалить надо, а там подъем затяжной.
Поезд тронулся. Огромная туша состава, состоящая из шестидесяти груженых вагонов, нехотя, со скрежетом и тяжелым вздохом потянулась за тепловозом. Сергей вел машину чутко, каждой жилкой чувствуя сцепление колес с рельсами. Локомотив - он ведь как труба: если фальшивишь, звук (или ход) сразу ломается, идет вразнос.
Весь день прошел в этом напряженном, выматывающем противостоянии с тоннами стали и упрямым рельефом. На затяжном подъеме тепловоз задыхался, из выхлопных труб валил черный густой дым, колеса то и дело срывались в боксование. Мишка судорожно сыпал песок под колеса, лицо его было черным от копоти. Сергей сидел прямо, вцепившись в рукоятку, напряженный, как струна, мысленно подгоняя машину, отдавая ей остатки собственных сил. В эти минуты он чувствовал себя на передовой - не меньше. Каждая тонна угля в вагонах за спиной была нужна стране, заводам, людям.
Когда состав наконец выровнялся и пошел под уклон, солнце уже садилось, окрашивая суровое северное небо в багровые, тревожные тона.
В депо они вернулись затемно. Смена сдана, путевой лист подписан с отметкой "без замечаний". Мишка, на ходу оттирая мазут с рук, побежал к проходной - скорее в пивную, смыть дневную усталость.
Сергей шел к дому медленно. Тело ломило от многочасовой тряски, в ушах все еще стоял гул дизеля. Он вошел в свою скромную комнатку, где пахло печеным хлебом и уютом. Жена молча поставила на стол тарелку горячих щей.
Поев, Сергей подошел к окну. За стеклом, в темноте, мерцали далекие огни станции, доносились глухие гудки маневровых паровозов. Жизнь шла своим чередом, тяжелая, рабочая, честная.
Он взял в руки трубу. Губы, загрубевшие от ветра и суши локомотивной кабины, не сразу приладились к холодному металлу мундштука. Но вот он выдохнул - тихо, вполголоса, чтобы не будить соседей по бараку. По комнате поплыла мелодия - не маршевая, не парадная, а протяжная, немного грустная, но удивительно светлая. Это была песня о далеком, чистом будущем, ради которого стоило и завтра, и послезавтра снова вставать в пять утра и вести свой тяжелый состав сквозь глухую и темную ночь.
Нойе Вент, блестяще! Аплодирую сидя. Написано близко к реальности как в технических деталях, так в идеологических. На жд ведь без преувеличения всегда коммунизм был. Даже сейчас отчасти есть.
Конечно, с царских времен условия работы стали значительно лучше. Есть даже витрина в виде фирменных, раскрашенных тематических поездов. В виде красивых проводниц, не хуже стюардесс. Но, обратная, невидимая сторона труда железнодородников по-прежнему нелегка.
В депо, особенно с электричками - там длинные канавы, особенно в старых депо или старыми электричками, можно наблюдать ужас ужасный, как работают механики, меняя колодки по 16 кг. Или как зимой готовят обледенелую электричка. Снег, грязь, ужос. Сам этим занимался немного.
Кстати, проводниц в специальном учебном центре учат как стол сревировать. А еще там есть специальная комната с зеркалами для обучения нанесения макияжа.
Так что работа машиниста ответственна и сложна, но есть более тяжелые работы. Возможна и описанная история году в 1967. Позже на тяжелый рельеф - на гору сзади толкача давали.
Если взять мой опыт, длиною 20 лет. В нем много хорошего - это друзья- товарищи, другие приятные моменты. Но много диких и страшных историй на любой так сказать вкус. Лучше не вспоминать )
не наваял, но с изяществом слова и слога Тургенева, имха, никто не сравнится. Это из классической русской литературы.
из советской тут первенство у Шолохова...
Но не про железную дорогу! Предлагаю краткое содержание.
Рассказ Дмитрия Быкова "Можарово" - это антиутопия, действие которой происходит в будущем, где Россия разделена на изолированные "приоритетные зоны" (мегаполисы и их окрестности) и обширную периферию, живущую в нищете и изоляции.
Сюжет: по стране курсирует поезд с гуманитарной помощью. Среди пассажиров - артисты, журналисты, представители медиа и меценатствующий миллионер. Перед станцией Можарово всем строго приказано не вступать в контакт с местными жителями.
На станции жители Можарово окружают поезд, умоляюще стучат в окна, взывают о помощи. Они выглядят крайне несчастными, но правила запрещают даже приоткрыть окно или выйти к ним.
Суть конфликта: местные жители, по сюжету, мутировали и превратились в кровожадных существ, способных к внушению и телекинезу. Их цель - убедить кого-то из пассажиров открыть вагон, чтобы проникнуть внутрь и завладеть грузом гуманитарной помощи. Они используют психологическое давление, принимая образы, способные тронуть каждого пассажира: тощая девочка-инвалид, давно пропавший родственник, старушка, продающая букетик цветов.
Кульминация: один из пассажиров, Васильев, не выдерживает и открывает дверь. В результате он оказывается в ловушке: в вагоне его ждут следы нападения - выбитые окна, проломленные двери, кровь на стёклах, обглоданная кость.
Про пару крушений. На станции Каменская в 1987. Второе было на Куйбышевской дороге не скажу в каком году. А я тогда работал в Московской дирекции. Аншлаги по всем депо компании висели. В Википедии все написано. Но самое ужасное - это была аудиозапись переговоров локомотивной бригады перед крушением. Их крик. Мы едем без тормозов!.. Они выпрыгнули на скорости 140 и не выжили.
Но на станции Каменская в 1987 вообще погибло 107 человек. Грузовой без тормозов влетел на станцию и ударил пассажирский поезд локомотивом с одним вагоном, остальные отцепились.
Должна быть эстетика и в советское время это понимали. А Чиграков - идиот, это становится ясно как только он рот открывает. С утра это особенно четко понимаешь. И все песни у него идиотские, хотя одна - про индейца ему идет. Но, в советское время его бы записывать не стали. И чем дальше от того времени, тем больше мути в эфире и интернете. Держите курс на контент со знаком качества - пятигранник такой )
Про жд хороший фильм Магистраль 1982 года. Драма. Он достаточно полно рассказывает об отрасли. Вот небольшой ролик из фильма.
Чиграков идиот, я так и не понял, хотя встал рано утром. Для справки. Чиж перепел фольклор на мотив "По полю танки грохотали.. " в проекте Митьков, в начале 90-х. Но об этом автор коммента мог и не знать. Кроме того, "идиот" Чиж был приглашён С. Новгородцевым на передачу Рокпосевы, что на ВВС, и там пел свои идиотские песни. То, что Чиж выступал "спешиал гестс" на блюзовых фестивалях в США, можно не упоминать, но пусть будет.
А что это за песня про индейца? Если "Рожден, чтобы бежать", то соглашусь, хорошая песня.
Я перепутал Чигракова с Чистяковым, Песня о настоящем индейце. Они оба похожи, не правда ли? И поют как обкуренные. Я думаю реально покуривали. Потому и идиоты. Наши. А западные - те в сто раз хуже в этом плане и наши, как ты правильно пишешь, к ним на стажировку ездили. Парк Горького. Сад Сладкого. Итд
Есть вполне здоровая музыка кантри, фестивали которой собирают толпы народа. Как щас помню. Местный Ворошиловский стрелок на таком фесте умудрился 500 человек завалить. Нормальная, здоровая музыка.
Про железную дорогу еще один фильм есть хороший - Остановился поезд. Он как и Магистраль показывает как системные проблемы и ошибки приводят к трагедии. Правдивые фильмы, показывающие дорогу изнутри.
Во втором фильме Олег Борисов (следователь) даже вступил в конфликт с журналистом. А начальнику депо прямо сказал.
- Под стражу бы вас надо. Но, закон не позволяет.
- Мягкий закон?
- Мягкий
Вот они с начальником депо на мотриссе едут. Олег Борисов боком. Начальник депо без фуражки.
Немецкая разведка тоже просчиталась - недооценила наш мобилизационный потенциал. Думали, что мы мобилизуем 40 дивизий, а мы мобилизовали почти 400
И вывод мне понравился. Немцы заведомо не могли переварить наш мобилизационный, материальный ресурсы и территории, учитывая, что они наступали по всем направлениям и получали себе по флангам. В итоге к декабрю 1941 у них было миллион триста убитыми.
