Домик Любительниц Мужчин
Давненько я ничего не выкладывала...

15 мин. назадWiktory  
Давненько я ничего не выкладывала...

Когда в разгар серебряной свадьбы в замке повернулся ключ, Нелли решила, что это вернулась дочь за забытой коробкой с тортом. Но в прихожей стояла свекровь с клетчатым чемоданом на колёсиках, а на её пальце покачивалась связка ключей с жестяной рыбкой.

Эту историю мне рассказала соседка по площадке. Мы с Нелли живём дверь в дверь уже одиннадцать лет, и чай у нас давно общий: то у неё на кухне, то у меня. Я много слушаю чужих историй, работа у меня такая и характер такой. Но эту запомнила почти дословно.
Потому что в ней не оказалось ни одного злодея. Хотя поначалу казалось, что есть.

Дальше пусть рассказывает сама Нелли. Я только чуть подправила места, где она сбивалась и начинала сначала.

Четырнадцатое марта мы с Геной ждали полгода. Двадцать пять лет вместе, представляешь? Я заказала в кондитерской торт с серебряными цифрами, Гена купил шары, Лиза приехала с молодым человеком, которого мы видели второй раз в жизни. Сестра моя Тамара притащила холодец в тазике, как на свадьбу. Пришёл Вадим, Генин напарник по гаражу, с женой Люсей.
А свекровь не пришла. Точнее, сказала, что не придёт.

За три дня до юбилея Фаина Ильинична позвонила и сообщила: давление, ноги, погода. "Вы уж без меня, Нелечка. Я вам открытку пришлю". Я, честно скажу, выдохнула. Не потому что мы враги. Просто Фаина Ильинична из тех женщин, при которых ты сама себе кажешься плохо вымытой тарелкой.

Она тридцать лет проработала завучем. И у неё до сих пор голос, от которого хочется встать и одёрнуть юбку.

И вот сидим мы. Утка с яблоками уже съедена наполовину, Вадим рассказывает, как Гена на первом свидании уронил мне на платье мороженое. Все смеются. Лиза выбежала вниз к машине, потому что оставила там коробку с тортом. Дверь я за ней не закрыла на щеколду.

И тут щёлкает замок. Не звонок, а именно замок, ключом.

Я встаю, иду в прихожую, думаю, Лиза. А там Фаина Ильинична. В светлом плаще, в берете, который я помню ещё с нашей свадьбы. Рядом чемодан, большой, клетчатый, такой, с каким ездят на месяц в санаторий. И сумка через плечо. И в руке ключи.

Знаешь, что меня добило? Рыбка.

Этот брелок Гена сделал в пятом классе на уроке труда. Жестяная рыбка с дырочкой вместо глаза. Двадцать пять лет назад, когда мы въехали в эту квартиру, он сделал матери дубликат ключей и повесил на них эту рыбку. "На всякий случай, мам". И за все эти годы она ни разу ими не воспользовалась. Ни разу! Всегда звонила в дверь, даже если мы договаривались.
А тут открыла сама.

"Добрый вечер, Нелли", сказала она и сняла берет.

Из комнаты вышел Гена. Потом Тамара с вилкой в руке. Потом, по-моему, все остальные, потому что в прихожей вдруг стало тесно и очень тихо.

"Мам, ты же болеешь", сказал Гена.

"Уже нет", ответила она. Прислонила чемодан к стене, как будто так и надо. Посмотрела на нас обоих. И произнесла фразу, которую я потом прокручивала в голове, наверное, тысячу раз: "Поздравляю вас с серебряной свадьбой. Я теперь живу с вами. Квартиру свою я сдала, с первого числа там люди".

Тамара уронила вилку. Я это точно помню, потому что вилка звякнула о плитку, и этот звук был единственным в прихожей секунды три.

А потом с лестницы влетела Лиза с тортом и закричала: "Бабуля! Ты всё-таки пришла!"

Как бы ты отреагировала на моём месте? Вот честно?

Я улыбнулась. Взяла у неё плащ. Повесила на крючок. И сказала: "Проходите, Фаина Ильинична, утка остывает".

А внутри у меня всё ухнуло куда-то вниз, как в лифте, который сорвался с тросов.

Первая неделя
Воскресенье началось в шесть утра. Я проснулась от запаха манной каши и звука, который не спутаешь ни с чем: кто-то двигал мои кастрюли.

На кухне стояла Фаина Ильинична в байковом халате с длинными рукавами. Верхний ящик, где у меня двадцать лет лежали крышки, был пуст. Крышки переехали вниз, к сковородкам. Сковородки переехали в духовку. А на подоконнике, где у меня росли фиалки, стояли её часы. Настенные, с кукушкой, которую давно заклинило.

"Я их повешу потом, сказала она, не оборачиваясь. Гена вобьёт гвоздь".

И протянула мне тарелку с кашей. Без комочков, между прочим. У меня так никогда не получается.

Гена в это воскресенье ходил по квартире с лицом человека, который потерял кошелёк и боится проверить карманы. Я пыталась поймать его в ванной, в коридоре, на балконе. Он каждый раз говорил одно и то же: "Нель, давай потом. Мама не объясняет, значит, так надо".
Так надо кому?

В понедельник я ушла на работу, а вернулась в другую квартиру. Не буквально, конечно. Но на диване лежали вязаные салфетки, телевизор был переключён на канал, где круглые сутки лечат суставы, а в Лизиной бывшей комнате, куда мы заселили свекровь, дверь была распахнута настежь. И осталась распахнутой. Всю неделю она ни разу её не закрыла, даже ночью.

Во вторник я узнала, что суп у меня пересолен.

В среду выяснилось, что Генины рубашки я глажу неправильно, потому что воротник надо начинать с уголков, а не с середины. Она сказала это спокойно, без злости. Так учительница объясняет у доски ошибку, которую ученик делает уже пятый раз подряд. Я стояла с утюгом и чувствовала, как у меня горят уши.

И ещё одна вещь в среду. Ночью я встала попить воды и увидела, что в коридоре горит свет. Я выключила. Через пять минут он снова горел.

Она включала его обратно.

В четверг я сидела на краю ванны с включённой водой, чтобы никто не слышал, как я шмыгаю носом. Сидела, наверное, минут двадцать. Двадцать пять лет брака, а я прячусь в собственной ванной, как школьница на перемене.

Потом я умылась, вышла и сказала Гене прямо: "Спроси у неё. Или спрошу я".

Он спросил. При мне. Она ответила: "Сынок, мне там одной надоело. Разве я вам мешаю?" И ушла в свою комнату. С открытой дверью.

И вот тут я впервые подумала, что что-то не сходится. Женщина, которая пятьдесят лет гордилась тем, что никогда ни у кого ничего не просит, вдруг бросает свою квартиру, где у неё каждая чашка на своём месте, и едет к невестке, которую, скажем мягко, не очень жалует. Потому что ей надоело? Серьёзно?

В пятницу у почтовых ящиков она познакомилась с Семёном Аркадьевичем.

Это наш сосед с шестого этажа. Ему семьдесят девять, он вдовец, бывший инженер-мостовик, и у него рыжий кот Бублик, который гуляет по подъезду сам по себе. Бублик, конечно, тут же потёрся о Фаинины ноги. А она, конечно, сделала Семёну Аркадьевичу замечание, что животных надо держать дома, иначе они разносят блох.

Семён Аркадьевич выслушал, снял кепку и сказал: "Мадам, блохи у Бублика были в девяносто восьмом году. С тех пор он исправился. Чего и вам желаю".

Я стояла рядом с пакетами и не знала, куда деваться. А Фаина Ильинична поджала губы, но я заметила, что уголок рта у неё дрогнул. Совсем чуть-чуть.

В субботу, ровно через неделю после юбилея, Гена всё-таки вбил гвоздь. Часы с кукушкой повисли на кухне, над моим столом. Кукушка так и не кукует. Но стрелки идут.

Я тогда подумала: ну вот и всё. Это навсегда.

Я ещё не знала, что через месяц один телефонный звонок перевернёт у меня в голове всю эту историю.
Месяц
К середине апреля мы научились жить как соседи по коммуналке. Вежливо, осторожно, с графиком.

Утро было её. Она вставала в шесть, варила кашу, слушала радио на кухне. Вечер был мой: я приходила с работы, и она уходила к себе, к своим сериалам про врачей. Гена болтался между нами, как тот самый маятник у часов. Говорил мне: "Ну потерпи". Говорил ей, наверное, то же самое, только другими словами.
Я не буду притворяться, что это было легко. Но кое-что поменялось.

Во-первых, она перестала комментировать суп. Не знаю почему, просто перестала. Во-вторых, я заметила, что она каждый вечер стоит у окна и смотрит во двор. Там на лавке у третьего подъезда сидел Семён Аркадьевич с Бубликом на поводке. Кот на поводке, представляешь? Весь двор смеялся. А Фаина Ильинична стояла у окна минут по сорок.

Однажды я спросила: "Может, спуститесь?" Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей сплясать на столе. "Нелли, мне семьдесят шесть лет. Я не сижу на лавках с посторонними мужчинами".

И отошла от окна. А через полчаса я снова увидела её на том же месте.

Ещё я замечала рукава. Апрель выдался тёплым, у нас в квартире батареи жарили так, что я ходила в майке. А она всё время в халате с длинными рукавами или в кофте. И левую руку держала как-то бережно, прижимала к себе, когда поднимала чайник. Я думала: возраст, суставы. У моей мамы тоже так было.

Пятнадцатого апреля выяснилось, что у свекрови закончились таблетки от давления. Её, специальные, какие в нашей аптеке не продают. Она сказала, что рецепт остался дома, в ящике комода, и ей нужно съездить. Но у неё там жильцы, неудобно. А Гена в командировке до пятницы.

И я сама, по собственной инициативе, позвонила её соседке. У Фаины Ильиничны на той площадке живёт Зинаида Петровна, они дружат лет сорок. Я хотела попросить, чтобы она зашла к жильцам и забрала рецепт. Номер был записан в старой Гениной телефонной книжке.

Зинаида Петровна обрадовалась, всё записала, пообещала передать. А потом спросила. Просто так, между делом, как спрашивают о погоде.

"Нелечка, а как она после того раза? Рука-то зажила?"
Я переспросила: "После какого раза?"

И в трубке стало тихо. Так тихо, что я слышала, как у Зинаиды Петровны тикают часы. А потом она сказала: "Ой. Она что же, не рассказала вам?"

Ты когда-нибудь узнавала о близком человеке что-то такое, после чего хочется сесть прямо на пол?

В январе, числа двадцатого, Фаина Ильинична поскользнулась у себя в ванной. Упала, ударилась головой о батарею и сломала запястье. Встать не смогла. Телефон остался на кухне, на зарядке. И она пролежала на полу между ванной и батареей четырнадцать часов. С вечера до утра. Нашла её Зинаида Петровна, потому что Фаина не вышла, как обычно, в девять утра за хлебом, а дверь у неё запасным ключом открывалась.
"Она мне потом сказала, продолжала Зинаида Петровна шёпотом, как будто нас кто-то подслушивал, что лежала и считала, сколько раз у соседей за стенкой пробьют часы. И думала, что её найдут через неделю. По запаху. Так и сказала, по запаху, представляешь? И Гене велела не говорить. Он же отцу у гроба обещал за ней смотреть. Ей, говорит, стыдно, что не справилась".

Я положила трубку и долго сидела на табуретке под этими часами с кукушкой. Стрелки двигались. Кукушка молчала.

И вдруг всё сложилось. Свет в коридоре, который она включала обратно. Дверь, которую она не закрывала ни днём, ни ночью. Рукава в жару. Левая рука, которую она прижимала к себе. Даже чемодан на юбилее. Она ведь не просто так пришла именно в тот вечер, когда в квартире полно людей. При гостях мы бы не смогли ей отказать.
Она не стала просить. Потому что просить значило бы услышать "нет".

И ещё она выбрала ключи. Те самые, с рыбкой, которыми не пользовалась двадцать пять лет. Как будто всё это время держала их для одного-единственного случая.

Вечером я вернулась с работы и не пошла на кухню. Я пошла к ней в комнату. Она сидела на кровати, смотрела сериал. Дверь, конечно, была открыта.

Я села рядом. Совсем близко, так, как мы с ней никогда не сидели. И сказала: "Фаина Ильинична, покажите руку".

Она долго на меня смотрела. Потом медленно закатала рукав. На запястье был тонкий шрам от операции, а над ним бледное, уже желтоватое пятно, которое так и не сошло до конца.

"Зина проболталась", сказала она. Не спросила, а сказала.

Я кивнула.

"Гене не говори. Он у меня мягкий, он будет себя винить. Он же каждое воскресенье звонил. А я каждое воскресенье говорила, что всё хорошо. Я, Нелли, сорок лет всем говорила, что всё хорошо".

И тут она заплакала. Беззвучно, одними плечами, отвернувшись к стене. Эта строгая женщина, при которой я четверть века чувствовала себя двоечницей. Я никогда не видела её слёз, даже на похоронах Гениного отца.

Я не знала, что делать. Поэтому сделала то, что делаю с Лизой, когда ей плохо. Обняла её за плечи и просто сидела. Минут десять, может, больше. Она пахла валокордином и детским кремом.

А потом она выпрямилась, вытерла глаза платком и спросила своим обычным завучевским голосом: "Ты ужинала? Там котлеты. Я пересолила, кажется. Первый раз в жизни".
И мы обе засмеялись. Первый раз за месяц.

Гене я рассказала в пятницу, когда он вернулся из командировки. Я неделю молчала. Мучилась, крутила в голове: обещала ведь. Но потом поняла, что так нельзя. Это его мать. Он имеет право знать.

Он выслушал молча. Потом взял ключи от машины и вышел.

Я смотрела из окна. Гена сел в машину во дворе, у самого подъезда, и не уехал. Просто сидел. Не включал ни фары, ни мотор. Час. Может, чуть больше. Семён Аркадьевич с Бубликом прошёл мимо, постучал в стекло, Гена махнул ему рукой.

Когда он поднялся, глаза у него были красные. Он прошёл мимо меня прямо в мамину комнату. И впервые за месяц закрыл за собой дверь.

Я не слышала, о чём они говорили. И не спрашивала. Знаю только, что потом он вышел, обнял меня в коридоре так крепко, что у меня хрустнула спина, и сказал в макушку: "Спасибо, Нель".
За что спасибо? Я толком так и не поняла. Может, за то, что я тогда, на юбилее, всё-таки повесила её плащ на крючок.

Три месяца
Младший мой внук, если бы он у меня был, наверное, назвал бы то лето "бабушкиным". Внука у меня пока нет, Лиза только собирается замуж за того самого молодого человека с юбилея. Но лето получилось именно такое.

К середине июня в квартире сложился свой порядок. И знаешь, он оказался не хуже старого.

Каша по утрам осталась. Я её полюбила, между прочим. Фаина Ильинична научила меня варить без комочков: сыпать манку тонкой струйкой и мешать всё время в одну сторону. Секрет, оказывается, в одной стороне. Двадцать пять лет брака, а я не знала.

Крышки вернулись в верхний ящик. Она сама их переложила, без всяких разговоров. Просто однажды утром я открыла ящик, а они там. А фиалки переехали на её подоконник, и она их поливала лучше, чем я, отстоянной водой из банки.
Но самое удивительное случилось на лавке у третьего подъезда.

В начале мая Фаина Ильинична всё-таки спустилась во двор. Я не видела, как это было. Мне потом рассказала соседка, та самая, что пишет теперь эти строчки. Будто бы Бублик сорвался с поводка и забрался на дерево, а Семён Аркадьевич стоял внизу и уговаривал его, как малого ребёнка. И тут из подъезда вышла Фаина Ильинична, посмотрела на это безобразие и произнесла тем самым голосом, от которого у целых классов выпрямлялись спины: "Бублик, немедленно слезь!"

И кот слез.

С тех пор они сидели на лавке каждый вечер. Семён Аркадьевич приносил шахматы, она обыгрывала его через раз и не скрывала удовольствия. Он привозил ей с дачи первую клубнику в пластиковом стаканчике. Она вязала Бублику, стыдно сказать, жилетку. Коту! Весь двор шептался. Я делала вид, что ничего не замечаю, но каждый раз, выглядывая из окна, улыбалась.

Иногда стоит просто остановиться и оглянуться вокруг. Я ведь могла тогда, на юбилее, устроить скандал. Могла через неделю поставить Гене ультиматум. И так и не узнать бы, какая она на самом деле, моя свекровь.

Свет в коридоре она по-прежнему не выключала. Но теперь это было наше общее. Я перестала его гасить, а Гена поставил маленький ночник, чтобы не бил в глаза. А дверь её комнаты по ночам стояла чуть приоткрытой, на ладонь.

Ещё одна важная вещь. Семён Аркадьевич, как оказалось, три года носит на руке браслет с тревожной кнопкой. Нажмёшь, и звонок уходит сыну и в диспетчерскую. Он показал его Фаине как бы между делом, похвастался новой игрушкой. А через неделю Гена купил такой же матери. Она поворчала, что это для немощных, и надела. И больше не снимала, даже в душе.

И вот восемнадцатого июня, ровно через три месяца и четыре дня после юбилея, Фаина Ильинична позвала меня на кухню. Села под своими часами, сложила руки на столе. Я сразу поняла: сейчас будет что-то серьёзное. У неё было лицо, как на родительском собрании.

"Нелли, сказала она. Я поговорила с жильцами. Договор у них до сентября. Потом я вернусь к себе".

Как ты думаешь, что я почувствовала?

Три месяца назад я бы, наверное, открыла шампанское. А тут вдруг обнаружила, что не могу вдохнуть. Потому что представила её квартиру. Ванную. Батарею. И телефон на зарядке на кухне.

"Зачем?" спросила я. Глупо спросила, по-детски.

"Затем, что я у вас в гостях. Хватит. Вы с Геной двадцать пять лет жили вдвоём, а я вам всю серебряную свадьбу испортила. Ты думаешь, я не видела, как ты в ванной воду включаешь?"
Видела. Конечно, видела. Бывший завуч, что с неё взять.

Она полезла в карман халата и достала связку ключей. Ту самую, с жестяной рыбкой. Положила на стол передо мной и подвинула пальцем.

"Вот. Возвращаю. Больше не понадобятся".

Я смотрела на эту рыбку с дырочкой вместо глаза и думала о том, как Гена в пятом классе пилил её на уроке труда, высунув язык. Как он повесил её на ключи для матери. Как она двадцать пять лет носила эти ключи в сумке и ни разу не открыла ими дверь. И как однажды открыла. Потому что больше ничего не оставалось.
Я взяла ключи. Встала. Обошла стол.

И положила их обратно ей в ладонь. И сжала её пальцы своими.

"Фаина Ильинична, сказала я, никуда вы одна не поедете. А если поедете, то только вместе с этими ключами. Чтобы в любой момент могли вернуться. Без звонка".

Она ничего не ответила. Только держала мою руку своей, той самой, со шрамом, и смотрела куда-то мимо меня, на часы. И вдруг я услышала странный звук. Хриплый, сдавленный, как будто кто-то прочищает горло.

Это кукушка. Впервые за много лет. Одна-единственная "ку", а потом снова тишина.

Мы переглянулись и захохотали так, что прибежал Гена с полотенцем на плече.

На этом месте Нелли обычно замолкает и подливает мне чай. А я каждый раз спрашиваю одно и то же: ну а в сентябре что?

В сентябре, если честно, ещё неизвестно. Фаина Ильинична говорит, что уедет. Гена говорит, что не пустит. Семён Аркадьевич недавно спросил у Нелли на лестнице, как бы между прочим, не знает ли она, сколько сейчас стоит однокомнатная квартира на нашем этаже. Той, что рядом с ним, на шестом. Хозяева как раз её продают.
Нелли сделала вид, что не поняла намёка. Но я видела, как она улыбалась, когда рассказывала.

Я часто теперь встречаю Фаину Ильиничну во дворе. Она сидит на лавке у третьего подъезда, прямая, как будто за кафедрой, в светлом берете. Рядом Семён Аркадьевич расставляет шахматы. Бублик в вязаной жилетке дремлет у её ног. А на запястье у неё браслет с кнопкой, и рядом, на шнурке, болтается связка ключей с маленькой жестяной рыбкой.

Знаешь, я долго думала, чем меня так зацепила эта история. Наверное, тем, что мы очень редко спрашиваем, почему человек поступает так, а не иначе. Нам хватает самого поступка. Пришла с чемоданом, значит, наглая. Командует на кухне, значит, вредная. А за этим может стоять ночь на холодном полу у батареи и четырнадцать часов, когда никто не знает, где ты.
А как бы ты поступила на месте Нелли? Повесила бы плащ на крючок?

Теперь, когда в их замке поворачивается ключ, Нелли больше не вздрагивает. Она просто ставит чайник. И достаёт с полки ещё одну чашку.
(С) с просторов интернета.